¦ ¦ ¦ 
24 марта. Письмо морю
Привет, море.
Удивительное дело, я каждый вечер разговариваю с тобой. Сижу на берегу, на деревянном пирсе, и рассказываю все, что приходит в голову. Я могу долго-долго говорить с тобой. Но чаще всего, море, хочется просто молчать, глядя на тебя. Мне кажется, что если лечь на этот нагретый солнцем деревянный мостик, почувствовать лопатками камушки, застрявшие между досок, то сразу все наладится. Сразу перестанет болеть спина, сразу станет легче думать, и мысли будут приходить по расписанию, а не как поезда в проблемном депо, где приходится отстаиваться подолгу на запасных путях, ожидая разгрузки.
А еще, море, часто хочется кричать. Что-нибудь простое и незамысловатое -- букву «А», например. Это же ничего, если я выйду однажды на берег и громко закричу? Я никогда не пробовала, но очень хочется.
Взрослые давным-давно научили меня, что если приставить морскую раковину к уху, то можно услышать шум твоего прибоя. Тогда я думала — ну что за детский сад? Заняться что ли нечем этим взрослым? А сейчас понимаю, насколько нужно и важно — слышать тебя иногда.
Они, кстати, придумали много разных других хитростей, чтобы почаще упоминать тебя. Вот, например, «уровень моря». Говоря это, всегда делают серьезные лица, а в душе наверняка радуются — раз есть уровень моря, значит, и море где-то есть совсем не далеко.
Но мне такие хитрости ни к чему. И без их помощи я лежу каждый вечер рядом с тобой, я вижу одновременно воду и небо. Это в Москве — вечер, а здесь — нежное утро, когда можно смотреть на белые облака и почти не щуриться. Облака абсолютно бесцеремонны, море, как ты им это позволяешь? Они неожиданно ныряют то в воду, то в небо — невозможно уследить. Мир превращается в песочные часы — ты лежишь на спине, и облака стекают в море, а как перевернешься — сразу все наоборот. Мне нравится эта игра с песочными часами, так можно вертеться бесконечно.
И ничего не болит, ничего не страшно, легко дышится (это все потому что сосны рядом) и просто легко.
(c)Anna Hurtig
11 февраля. В океане проплывает чавыча молча
От всего этого иногда страшное желание: быть свободным для жизни. А эта жизнь — жена и семья (времени нет), друзья (времени нет), природа (времени нет), культура (времени нет), и все это именно от Бога — дар, и к Богу — освящение, благодарность, путь, причастие… Жить так, чтобы каждый отрезок времени был полнотой (а не "суетой") и — потому что полнотой, тем самым — и молитвой, то есть связью, отнесенностью к Богу, прозрачностью для Бога, давшего нам жизнь, а не суету.
Пишу все это в своем кабинете, в семинарии, в тот единственный за весь день час — между утреней и лекциями, когда я почти физически ощущаю отсутствие суеты. За окном очень темное ноябрьское утро и все тихо. А потом до вечера — сумбур, а вечером — нервная усталость, невозможность "засесть" за что бы то ни было серьезное…
Александр Шмеман, "Дневники"
Однажды, давным-давно, я уже рассказывала вам, как это радостно — оказываться на страницах любимых книг. Приходишь в гости, общаешься с любимыми людьми, и даже не замечаешь, как происходят перемены — вдруг ты уже помогаешь Муми-маме варить кофе и печь имбирных человечков.
А недавно мы с Алисой пили вкусность из бутылки, к которой был привязан бумажный ярлычок "Выпей меня", и здесь нет ни капли выдумки: действительно, с Алисой, и действительно, "выпей меня". Пьешь — и гадаешь, уменьшишься ты или увеличишься? И утром понимаешь, что, конечно, уменьшишься, Даша, как и каждое утро в этом катастрофически огромном городе.
По дороге на работу я каждый день вижу хатифнаттов возле Армянского посольства. Как бы мне хотелось сфотографировать их и показать вам, но злой охранник выбегает каждый раз, когда пытаешься достать фотоаппарат. Охранник с ними заодно. Но я-то знаю, знаю, друзья, что там, за забором, вовсе не ростки роз, бережно укутанные мешковиной, а настоящие хатифнатты.
Терпкая Камчатка
Абзац, процитированный в эпиграфе — до чего же точный. И как хочется, наконец, научиться выцеплять самое важное из суеты. Потому что суеты все равно не избежать.
Маша и Леша были три недели на Камчатке. Они спасают меня от суеты всякий раз, присылая смс-приветы. Пока я еду в метро, и меня пытается отодвинуть какой-то человек (даже не просит пересесть - просто отодвигает, честное слово), Маша пишет о том, что вчера они ездили в Петропавловск смотреть, как морские коровы вылезли на берег принимать солнечные ванны — растопырили лапы и подставили мордахи солнцу.
Понимаете? Морские коровы вылезли и загорают. А я еду в поезде и даже не могу ничего сказать этому противному мужчине, который покушается на мое личное пространство. Потому что я уже в Петропавловске, я в другом времени, у меня плюс девять часов, а рядом настоящий океан.
Ох уж мне эти плюс девять часов! Сколько раз все пытались объяснить мне, куда крутится Земля и куда в этот момент светит Солнце, кто кого догоняет в полете: самолет — Солнце или наоборот, для меня все равно факт того, что мои друзья живут в другом дне оставался невероятным.
Невероятно было взять телефон и написать сообщение в будущее. Как оно у вас там, в завтра, родные? А родные пишут из будущего, как их замело снегом по пояс, еще пишут, что дымится один вулкан и не дымится другой, и спрашивают, как зовут персонажей из "Роньи", которые говорили "Поцему она так?". И я пишу им, что у нас тут минус двадцать и у москвичей от холода отваливаются носы, что персонажей зовут нисе-толстогузки и что мы были на концерте Макферрина, вот такое у нас сегодняшнее вчера.
Сейчас Маша с Лешей уже вернулись и привезли новую порцию чавычи. Когда я достала эту рыбу дома на кухне, вся семья минут на двадцать погрузилась в глубокое молчание, сопровождающееся благодарным урчанием и просьбами отрезать еще кусочек. А лучше — два.
Косточки в морошковом джеме
У меня в голове отдельные кусочки прошедшего месяца жизни, которые хочется записать здесь: вишневый кисель на Рождество, лес в Электростали, чтение вслух любимых книг под глинтвейн в кругу друзей, прыжки в колючий снег на собственном участке, морошковый джем и косточки в нем, как доказательство того, что это и вправду морошка.
Несколько недель назад я наткнулась на блог, который ведет женщина, живущая в Швеции. Она фотографирует и выкладывает туда все, что происходит вокруг нее. А вокруг нее происходит что-то очень красивое и родное: ее дети улыбаются в камеру, держа в ладонях горсть свежесобранной черники; полянка в лесу, где они всей семьей расстелили цветное одеяло и разложили вкусности из плетеной корзинки; купание в озере на фоне деревянного темно-красного дома с белыми наличниками; недоеденный завтрак из полосатых тарелок и обои в мелкий цветочек; деревянная мебель и уют в каждом предмете. Я несколько часов подряд листала этот блог, не в силах остановиться, пока не долистала до самого конца (впрочем, в случае блога это было, скорее, начало). И теперь я могу закрыть глаза и в любой момент увидеть ту Швецию, что описана в любимых книгах, и самое приятное, что она полностью совпадает с той настоящей Швецией, которая живет во всех этих фотографиях.
В общем-то, друзья, эта глава только про морских коров и косточки морошки.
12 октября. Печоры, Великий четверг и кандидаты
Но будет биться - вот здесь, левее, пониже горла
Соленый, влажный комок и будет сочиться алым
И не отпустит тебя, какая б волна ни стерла
Твой след на этих надежных, твердых, спокойных скалах.
(с)Ольга Нечаева
Великий Четверг
Хоть этот день был и давно достаточно, все же два ярких впечатления о нем я вам расскажу.
Вместо того, чтобы, как полагается, пойти в этот день после работы в Храм, я пошла на французский, где, оставшись поздним вечером в кабинете с Тони (так зовут француза) наедине, мы стали разговаривать о Пасхе. Я рассказывала ему (как могла), почему для нас Пасха - основной праздник, а он рассказывал то же самое про католическое Рождество. Мы, конечно, не могли не затронуть тему поста, и затронули мы ее так:
— А это правда, что у вас два поста? — поинтересовался Тони.
— Да вообще-то четыре…
Я уже чуть было не начала рассказывать про постные дни среду и пятницу, но тут вовремя взглянула на его лицо: оно как будто было напуганное и удивленное одновременно.
В тот же вечер на станции Библиотека имени Ленина мне повстречались две необыкновенно красивые молодые девушки. Они стояли на лестничном пролете друг напротив друга и бережно держали по зажженной лампадке в руке. У одной из девушек лампадка была красная, у другой — зеленая. Девушки смотрели то на лампадки, то друг на друга. И улыбались. Они шли с вечерней службы домой.
А вот я — бегу по платформе к лестнице, на ходу читая Евангелие (я стараюсь успеть перечитать его до конца поста), я ничего вокруг себя не вижу, потому что знаю этот переход на синюю ветку наизусть — каждую ступеньку и поворот, зачем мне туда смотреть? Но я поднимаю голову — а там стоят эти девушки. Они стоят выше платформы, по которой я иду, мимо них бегут в разные стороны люди, позади них на стене — мозаичный Ленин.
И я так же, как все, пробегаю мимо них, светящихся, но теперь я тоже улыбаюсь.
Я часто вспоминаю про них и думаю: может, нужно было что-то им сказать тогда?
Печоры
В Псково-Печерский монастырь мы с Машей ездили в мае. Такие путешествия оставляют след на всю жизнь, очень яркий след и очень четкий. Как Соловки, пожалуй, о которых я еще расскажу (на них до сих пор завязано многое, даже Печоры!)
Возле стен монастыря всегда, в любую погоду, стоит человек и молится за всех, кого он помнит. А помнит он всех! И эти имена нигде у него не записаны. Если он увидел тебя однажды и узнал, как тебя зовут, значит, он будет теперь за тебя молиться.
В один из вечеров нам перебежала дорогу абсолютно белая кошка — и это, конечно, никакая не примета. Просто по-другому там быть не может.
В церковной лавке на мой вопрос "А нет ли у вас колокольчиков без позолоты?" матушка ответила: "Нет. Смиряйтесь с позолотой!"
Казалось бы, такая простая фраза про колокольчик, но… нет. Не простая. И не про колокольчик.
А на Святой горке схимник, посадив нас рядом с собой на лавочку, около часа беседовал с нами и отвечал нам на наши вопросы, которые мы не то что не произносили вслух, а еще не успели толком сформулировать для себя. Он говорил одновременно на украинском и русском языках (больше на украинском), слушать его было очень весело, хотя говорил он в основном о вещах самых важных и серьезных. Чего только стоят фразы "Цэ ж грэховный путь!" или "Это потом уже придумали все эти бурбоны, мурмоны" (это про гормоны).
Еще он говорил прекрасное: "Вы запоминайте! Тут-то бла(г)одать! А как в Москву вернетесь — там работа, учеба, и благодати в сердце нэма!"
"Вы Его просите, как меня просите. Он умер, но Он же жив!"
"— А вы-то сестры?
— Да нет, подруги.
— Но во Христе же сестры
— Ну да…
— Так это ж еще больше! Э-э, вам не понять…"
Вот так по благословению, которое звучало как "сходите на Святую горку за советом, как вам, неразумным, спастись", мы попали к настоящему старцу в первый же день нашего пребывания в Печорах. Ну не чудо ли?
Ну и, к слову о Соловках, обратно в купе мы ехали с такими же, как мы, паломниками, и они рассказывали нам, как хотят съездить на Соловки. Я сначала слушала их вполуха, но как услышала про Соловки, тут уж меня было не остановить. Захотелось рассказать им все: и про шторм, и про гостиницу, и про природу, и про митрополита Филиппа (имя которого вдруг неожиданно вылетело у меня из головы, помогли только садки, крайне удачно оказавшиеся Филипповскими) - да разве уж все расскажешь.
А день, в который мы уезжали в Печоры из Москвы, оказался днем памяти преподобного Зосимы. Вот так и берегут нас Соловецкие святые уже больше года, и впредь, думаю, не оставят.
Кандидаты собственной судьбы
Каким-то удивительным образом мой круг общения завязан на кандидатах разных наук. Куда ни глянь — одни кандидаты, ну что ты будешь делать. А то и доктора будущие!
Есть у этих людей некоторые особенности. Иногда они говорят чересчур умные вещи, особенно когда никто к этому не готов.
Сенька, брат мой дорогой — кандидат экономических наук (не хухры вам!), но раньше был простым школьником.
Только что мы с родителями смотрели домашнее видео (да не из праздного любопытства, а с серьезной целью - мы искали съемки очередного ремонта, чтобы почерпнуть из него "свежую" идею для кухни). Наткнулись на эпизод, где я, Сеня и бабушка сидим на даче и смотрим специальный выпуск новостей по НТВ о результатах президентских выборов. Год на дворе — 1996. Мы все почему-то проявляем крайнюю заинтересованность политической ситуацией в стране, и всякий раз, когда показывают графики распределения голосов в разных областях, восклицаем радостно "Круто!", "Отлично!", "Супер" или что-нибудь в этом роде. Это всё потому, что мы болели за Ельцина, а он с отрывом побеждал.
И тут вдруг, глядя на очередной график, вместо обычного "Йес" или "Класс!" Сеня произносит такую фразу (жаль, не могу я вам передать ту исключительную серьезность в голосе): "Конечно, что говорить, все эти перестановки в правительстве, и Лебедь — все это серьезно повлияло на его рейтинг".
Запись на кассете практически сразу переходит к какому-то другому эпизоду, но в памяти моей осталось впечатление, что мы с бабушкой на всякий случай решили никак не комментировать Сенину реплику. И даже не выяснили, на чей, собственно, рейтинг все это повлияло.
Примерно такой же случай произошел совсем недавно, когда Сенечка был уже далеко не школьником, а настоящим кандидатом. Мы сидели с дорогими друзьями в японском ресторане, ели всякую японскую еду, и это не удивительно, а вот удивительно то, что запивали мы еду сакэ и пивом одновременно.
Время было позднее, мы все были уставшие и сонные, потому что день назад вернулись из очередной сумасшедшей поездки, и поспать, наверное, еще толком не успели.
И вот сидели мы, попивали сакэ с пивом, и неспешно решали какие-то организаторские вопросы. Впрочем, не сказать, что мы их решали. Скорее, мы задавали друг другу вопросы, пытаясь найти хоть один достойный ответ и решить хоть одну проблему.
И вот Сеня, наш главный мозг, человек и кандидат, выдал такую фразу: "Понимаете, это должно быть комплексное решение в рамках общей парадигмы!"
Вот такую фразу говорит нам Сеня поздним вечером в японском ресторане. Совсем мы после этого раскисли, почувствовав собственную неполноценность, и ощутив явное нежелание придумывать в этот вечер комплексное решение, не говоря уже об общей парадигме, поэтому, допив-доев, мы разбрелись по домам спать.
Ну и еще одна история про кандидата (хотя у меня их еще много — как историй, так и кандидатов), совсем простенькая. На этот раз филологических наук.
Приехали мы однажды к нему в гости в Петербург. Приехали рано, успели, не разбудив его, поспать, а утром сами встали и засобирались в Выборг. Но тут уже проснулся и Юра (это как раз к.ф.н., коренной житель Петербурга, преподаватель русского языка и литературы, методист, велосипедист…), и давай у нас выяснять, куда это мы собираемся.
"В Выборг", - говорим мы.
"А, ну это вы по воде сейчас, да?"
"По какой воде, Юр?"
"А… Это в Кронштадт по воде…".
О чем рассказывают все эти три истории я не знаю. Но у меня есть еще несколько, про кандидата технических, на этот раз, наук. Но это в другой раз, пожалуй, когда я придумаю мораль.
19 апреля. Светлое Христово Воскресение
Смерть побеждающий вечный закон -
Это любовь моя!
Какой длинный день, какая длинная ночь, как же много любви.
Любовь в первом за год восклицании «Христос Воскресе!», в мягком воске красной праздничной свечки.
А сколько же любви в людях, забравшихся за батюшкой в пять утра по страшным лестницам на колокольню.
И я никогда не смогу передать словами то счастье, в котором захлебываешься, дергая за несколько веревочек сразу, там, наверху, а над городом разносится настоящий праздничный звон. И каждый житель Электроуглей становится причастен к празднику.
А потом к колоколам подходят настоящие звонари, - просыпайся, город, Христос Воскресе! И город просыпается, и внизу медленно проползает первый автобус, а над куполами храма – новое небо.
И город Электроугли утопает в любви и радости.
Смерти больше нет. И боли тоже. Любовь в каждом слове, в каждом взгляде, в каждой песне в эту ночь.
И все страдания, что нам приходилось, приходится и придется перенести – полны надежды и… да-да, любви.
20-21 ноября.
Музыка идет за мной по пятам. И иногда ее так много, что я не знаю, что с ней делать. Мне не хватает музыкального образования, чтобы говорить музыкой, но мне вполне хватает уже написанной музыки, чтобы чувствовать ею.
И, Господи, невозможно описать, как это прекрасно – каждую секунду слышать ее.
Как же я не хочу терять эту нить с нанизанными на нее нотами. Эта ниточка – связь со всем вокруг.
Друзья в плотном табачном дыму на любимой кухне сидят до шести утра в ночь первого снега. Ну что, еще покурим, и спать?
Важный вечер, важная ночь – и снова из-за музыки. А еще так важен этот первый снег. Так важно это забытое ощущение попавшей в рот снежинки. В шесть утра уже можно и спать лечь, представляя, как люди в соседних квартирах и домах встают и собираются на работу. И вдруг слышен знакомый звук – дворники вышли с лопатами расчищать дороги от выпавших за ночь белых нот.
А нить все вьется, только бы не отпустить ее. На дворников лают собаки, и этот лай проникает прямо в сознание, рисуя необыкновенные картины заснеженных собак с лопатами, и кончается ночь, а сны только-только начались. Тихие, спокойные, как этот теплый первый снег. Сны быстро-быстро тают, но их сменяют другие.
На душе становится спокойно. Кажется, что в этом есть и заслуга дворников с лопатами, и лающих собак, и плотной пелены табачного дыма, и коньяка Арарат. И музыки.
16-17 ноября.
Где-то льется вода, вдоль осенних оград, вдоль деревьев неясных,
в новых сумерках пенье, только плакать и петь, только листья сложить.
Что-то выше нас. Что-то выше нас проплывает и гаснет,
только плакать и петь, только плакать и петь, только жить.
Иосиф Бродский.
Из-за отсутствия у меня собственного четырехколесного друга часто приходится ездить на такси по ночам. Я это дело почему-то очень люблю. Все наши с Сеней маршруты давно занесены в базу. "В Матвеевское?" - вежливо вопрошает по телефону девушка-оператор. Больше всего в дороге я люблю слушать переговоры таксистов с девушкой-оператором, раздающей маршруты. Мне очень нравится, когда они говорят все друг другу "спасибо за работу", "хорошей дороги", и называют названия улиц, и я ловлю знакомые, и попусту радуюсь.
Недавно ехали мы с Сеней с просмотра матча Батэ-Зенит у Темы. Сели в такси, а там крайне удачно работало радио Спорт, и как раз обсуждали все прошедшие в этот вечер матчи. Мы, конечно, и с таксистом обсудили ситуацию в группе. За разговором как-то забыли о дороге, и когда начали сомневаться, правильно ли мы повернули, он сказал: "Не беспокойтесь! Все дороги ведут в Матвеевское".
И то правда. Из Чертаново до Матвеевского вообще прямая дорога. Это чудесно. Едешь часа в три ночи, думаешь о том, какая на этот раз машина за нами приехала, какой водитель, какие у него привычки. И всегда фоном шипящий и потрескивающий шум раций, новых маршрутов, названий районов и улиц. О людях, которые ждут сейчас такси, тоже можно придумывать истории - откуда и куда они едут? Почему на такси? Сколько их?
Кот сидит сейчас рядом и, навострив большие мохнатые уши, следит за мигающим курсором. Хорошо хоть не бросается пока на экран. И на меня.
Предполагалось, что это будет грустная глава. Ну, что значит грустная. Вы же знаете, как я умею грустить. Пару-тройку шуток, издевок, насмешек - вот такая у меня грусть.
Люди с плохим зрением, мне кажется, живут куда интересней зорких людей. Потому что им мир видится совсем по-другому. Я это по себе знаю. Ведь у меня раньше было хорошее зрение, а сейчас - не очень хорошее. Плохое. И с ним интересно. Вот, например, стоишь на автобусной остановке, и что-то к ней приближается. "Ага, кажется, автобус. Или троллейбус? Нет-нет, троллейбус был бы синим пятном, а это - зеленое! Значит, автобус. А номер?" И в этот момент становится безумно интересно, нужно ли тебе начинать ломиться к дверям, или пока нет? Зачем ломиться в чужой автобус? А вдруг он не чужой? В общем, интрига сохраняется до последних секунд.
Но я о другом. Так. Кот все-таки начал кидаться на меня, причем для верности прихватил с собой занавеску. Прикрывается он ей, чтобы я его не узнала. Ха-ха, наивный.
Ну так вот. Я про зрение начала говорить вот почему. С таким зрением жить не только интересно, но и красиво. Из-за причудливых форм, в которые превращаются далекие предметы, а, главное, из-за ночных фонарей и автомобильных фар. Это же настоящий калейдоскоп! Светящиеся окна, огни машин, отражения в лужах.
Бежишь ночью из ЦДХ домой после концерта по Крымскому мосту вприпрыжку, и за плечами - два крыла от Музыки. Она стучит еще в сердце, она слышна даже сквозь страшный московский шум. Там, на мосту, всегда ветер с реки - это скрипка. Стучат по асфальту колеса грузовика - это бас. А в глазах слезы - вступают флейты. И вокруг тот самый калейдоскоп. А от слез он становится только ярче и причудливей.
Только вот что-то все время сжимает сердце. Это ощущается физически. Оно даже биться стало чаще, как будто пытается вырваться, как голубь.
Это одиночество. Острое колючее одиночество - все время теперь (снова) в сердце. Даже в самые прекрасные моменты.
Представьте, что вы едите вкусный салат, и вам попадается кусочек горького огурца. Или вкусный пирог, в котором попалось что-то горькое.
Так же вот это одиночество - все время горький привкус. В такси, на мосту, в комнате, в музыке, в песне, в вине. И избавиться от этого чувства никак нельзя. Разве что все время что-то делать. Только не останавливаться. Только жить. А по-другому и не получится. Когда я переживала сильный шторм в Белом море, самым неприятным было ощущение абсолютной безвыходности. Вот где-то вдали из-за волн показался маяк, но наше направление противоположное. А земли в зоне видимости нет. И это самое страшное. Неизвестно, сколько еще так биться о волны, известно только, что под тобой глубина и холод.
Так же и сейчас - земли не видно. Но это и не дает остановиться, и помогает надеяться.
А кот тем временем забрался на самую высокую полку в комнате и приготовился громко ронять предметы на пол (точнее, сначала на пианино, откуда они обычно и скатываются со звонким позвякиванием на пол).
Занятно смотреть, как в доме напротив гаснут окна с приближением ночи. Ночью все по-другому. Все по-честному. Стол превращается в большого ушастого слона, а простой икеевский комод хрустит потихоньку ящиками, выбирая удобную позу для сна.
Завтра - новый день, новая неделя, новые заботы. Только не останавливаться, только жить.
<< прошлый 2008 год
|
